, как бросает его, бросает этого тирана, как она бросила
  когда-то тирана-отца, удрав в ночь и заранее затолкав сумки в багажник
  своего "Катласса". Она была не настолько глупа, чтобы не понимать - даже в
  разгар этой невероятной бойни - что она не любила Тома и никоим образом не
  любит его сейчас. Но это не мешало ей бояться его.., ненавидеть его.., и
  презирать себя за то, что выбрала его по каким-то неясным причинам,
  похороненным в те времена, которые вроде бы канули в прошлое. Ее сердце не
  разбивалось; оно словно сгорало в груди, таяло. Она боялась, что огонь ее
  сердца может уничтожить рассудок.
   И сверх того, на задворках ее разума, ноющей болью отдавался сухой голос
  Майкла Хэнлона: "Оно вернулось, Беверли.., оно вернулось.., и ты обещала..."
   Туалетный столик качнулся. Раз. Два. Третий раз. Казалось, он дышит.
   Двигаясь в возбуждении - уголки ее рта конвульсивно дергались, - она
  быстро обогнула туалетный столик, на цыпочках ступая по разбитому стеклу, и
  схватила ремень как раз в тот момент, когда Том накренил его. И тут же
  выпрямилась, рука скользнула в петлю. Она стряхнула волосы с глаз, наблюдая
  за его движениями.
   Том встал. Осколок зеркала порезал ему щеку. Диагональный порез - тонкая
  линия, похожая на ту, что рассекла бровь. Он искоса смотрел на Беверли,
  медленно вставая на ноги, и она видела капли крови на его шортах.
   - Ты дашь мне этот ремень, - сказал он.
   Но она повертела ремень в руке и посмотрела