дью, мысленно обращалась к себе: "А кто живет в этом
  доме? Конечно, я! Миссис Стэнли Урис!" Но дикая гордость, которую она
  испытывала при этом омрачала ее счастье. Давным-давно жила себе одинокая
  восемнадцатилетняя девушка по имени Патриция Блюм, которую не пустили на
  вечеринку в городе Плойнтон на севере штата Нью-Йорк. И не пустили, конечно
  же, потому что ее фамилия рифмовалась со "сливой" (блюм-плюм). Она и была
  маленькой, сухой еврейской сливой - произошло это в 1967 году, такая
  дискриминация была противозаконна и потом прекратилась. Но в душе ее
  оставила неизгладимый след. В памяти то и дело возникала машина с Майклом
  Розенблаттом, одолженная им на один вечер у отца. Она слышала, как шуршит
  гравий под ее легкими туфлями и его ботинками для официальных приемов,
  взятыми напрокат. Она всегда будет мысленно возвращаться к прогулкам с
  Майклом, одетым в светлый вечерний пиджак, - как он мерцал в мягкой весенней
  ночи! А она была одета в бледно-зеленое вечернее платье, в котором, как
  заявила ее мать, походила на русалку; сама мысль о.., еврейской русалке была
  смешной, ха-ха-ха-ха. Они гуляли вроде бы с высоко поднятыми головами, и она
  не плакала, но поняла: в движениях их не было свободы, они крались, крались,
  как воры, чтобы никем не быть замеченными; они чувствовали себя
  ростовщиками, угонщиками автомобилей, и тогда-то осознали сущность еврейства
  - что значит быть длинноносым, иметь смуглую кожу