сметь даже
  рассердиться, когда хочется. Ей оставалось только стыдиться, только
  страдать. Потом кто-то засмеялся. Высокий, пронзительный, быстрый смех, как
  перебор клавиш на пианино. В машине она могла отплакаться, но кому было
  жалко ее, еврейскую русалку, чья фамилия рифмуется со сливой, которая плачет
  как сумасшедшая? Майкл Розенблатт положил свою теплую, мягкую, успокаивающую
  руку ей на плечо, но она увернулась ощущая грязь, стыд, ощущая свое
  еврейство...
   Дом, со вкусом поставленный за живой изгородью, действовал
  умиротворяюще... Но не всегда... Стыд и боль все еще обитали где-то здесь...
  Хотя с соседями все было спокойно, никто не высмеивал теперь ни их самих, ни
  их одежду. Хотя метрдотель клуба, в котором они состояли, приветствовал их
  словами: "Добрый вечер, мистер и миссис Урис". Она приезжала сюда на
  "Вольво" 84-го года выпуска, оглядывала свой дом, выделяющийся на фоне
  ярко-зеленых газонов, и часто вспоминала - даже слишком часто, как полагала
  - тот пронзающий уши смех. И в глубине души все время думала, что та
  девчонка, смех которой засел в ее ушах, живет сейчас в какой-нибудь каморке
  с мужем-водопроводчиком, который бьет ее, оскорбляет, что она трижды
  беременела и каждый раз у нее был выкидыш, что муж обманывает ее с больными
  женщинами...
   И она ненавидела себя за эти мысли, за эти мстительные мысли, и обещала
  себе исправиться - перестать пить эти умопомрачительные коктейли.