тогда, глядишь и поймет. "Знаешь, дорогая, твой отец работает как вол и
  иногда и мыслит также, прости меня Господи за такие слова. У Ренди Харленген
  появились завязи, они сняли плоды, большие, как шары для гольфа, и никаких
  болезней, слава Богу, по двадцать семь плодов, представляешь? В Нью-Йорке
  было наводнение, и, конечно, воздух в городе тоже загрязненный, она убеждена
  была, что вода неминуемо должна была добраться и до Пэтти. Ты вряд ли
  представляешь себе, писала Руфь Блюм, как много раз благодарила я Бога за
  то, что "вы, дети" находитесь в деревне, где и воздух, и вода - особенно
  вода - здоровые (для Руфи весь Юг, включая Атланту и Бирмингем, были
  деревней). Тетя Маргарет опять враждовала с электрокомпанией. Стелла
  Фланаган опять вышла замуж, некоторые люди не усваивают никаких жизненных
  уроков. Ричи Хьюбер опять прогорел".
   И в этом месте письма, в середине абзаца, ни с того ни с сего, Руфь Блюм
  прямо в лоб, хотя и непреднамеренно, задает этот страшный вопрос: "А когда
  вы со Стэнли собираетесь сделать нас бабушкой и дедушкой? Мы уже готовы
  начать баловать его (или ее). Ты может быть забыла, Пэтти, но ведь мы не
  молодеем..." А дальше следовало про девочку из соседнего дома, которую
  прогнали из школы домой за то, что она не носила бюстгальтер, и через блузку
  все было видно.
   Затосковав по их старому дому в Трейноре, чувствуя себя не в своей
  тарелке и немного страшась того, что их ожидает, Пэтти