и со свойственным им обостренным
  чувством опасности - ведь они не могли укрыться от ветра и не знали, как
  бороться с темнотой, - специально развивали в себе этот инстинкт? А
  поскольку мы пренебрегаем оттачиванием наших восприятий, не стали ли мы
  слепы в отношении нематериальных сил? И не бывает ли так, что в какой-то
  момент этот инстинкт оживает в нас, подобно вспышке молнии, высвечивает все
  то, что угрожает нашему благополучию? Да если мы, пусть всего лишь на
  мгновение, были бы в состоянии узреть сверхъестественное, мы могли бы глубже
  и правильнее осмыслить горестный удел человеческий. Но вот на нас снизошло
  подобное откровение, и мы расскажем о нем окружающим, не зачислят ли нас в
  сумасшедшие? А как быть с видениями святых?
   Детьми все мы знали, что в темноте гнездятся призраки. Так, может быть, в
  ребенке, чей мозг еще не отягощен чрезмерным грузом фактов, фактов и еще раз
  фактов, этот инстинкт не раздавлен?
   А разве нет среди нас таких, кто состоит в контакте со
  сверхъестественными силами, но не может открыться и объяснить окружающим,
  что это такое, ибо ему не поверят, ведь мало в ком развит подобный
  инстинкт?
   Я предлагаю вам пищу для размышлений. В течение долгих недель вы
  терпеливо слушали меня и писали в своих тетрадях конспекты по этнологии.
   До сих пор я ни разу не заставлял вас задуматься или задаться вопросом.
  Звонок. Поразмыслите над тем, что