овят самые ужасные
  передачи, и им даже в голову не приходит убавить звук. Наверно, у них вся
  семья туговата на ухо.
   - Да, наверно. Но я так жутко перепугался. - Он опять расслабился и
  застыл, глядя на жену.
   У Мэри были необычайно притягательные глаза - темные и полные истомы, -
  она медленно перевела глаза на мужа, и он почувствовал сладостное
  покалывание. Какой он был болван, что уехал от нее! Она такая молоденькая и
  такая прелестная... Он недоумевал, что она в нем, старом дураке, нашла.
  Впрочем, разница между ними составляла всего десять лет, а он так много
  времени проводил на свежем воздухе, в экспедициях, что ему нельзя было дать
  больше тридцати одного - тридцати двух. И все же когда он сидел вот так,
  вглядываясь в ее прелестное лицо, в нежную округлость тела, отблески огня на
  черных волосах и чувствовал на себе ее ласкающий взор, он не мог до конца
  понять, почему она вообще его полюбила; Мэри, которая могла выбрать любого
  из пятидесяти кавалеров - сам Томми Уилльямс за ней ухаживал... Что она
  нашла в нем - коренастом, неуклюжем, топором рубленном? Вдруг ему стало
  страшно, что в один прекрасный день ей надоест его молчаливость, его вечная
  скрытность, его долгие отлучки...
   - Мэри?
   - Да, Джим?
   - Мэри, ты меня хоть чуточку любишь?
   - Гораздо больше, чем чуточку, Джим Лоури.
   - Мэри. "Да?
   - Ведь Томми однажды делал тебе предложение? Она недовольно поморщилась.