поднял раму. Ветер набросил на него
  ледяную петлю, и он торопливо юркнул обратно под одеяло.
   Завтра наступит новый день, и как только выглянет солнышко, ему станет
  легче, впрочем, во время приступов малярии в животе никогда не бывало такого
  противного ощущения.
   В окно струился голубоватый лунный свет, а ветер, обнаружив щель под
  дверью, завел заунывную песнь: звук был прерывистым из шепота он постепенно
  вырастал в явственный стон, затем в громкий крик и, наконец, замирая, со
  вздохом затихал. Лежавшему в постели Лоури почудилось, что это был живой
  голос, он повернулся на бок, прижав левое ухо к подушке, а на правое натянул
  одеяло.
   Ветер хныкал и каждые несколько секунд с плачем вопрошал: "Где?" Затем с
  бормотанием и ворчанием он будто на цыпочках подкрадывался к кровати, чтобы
  выкрикнуть:
   "Почему?"
   Профессор перевернулся на другой бок и снова поплотнее натянул одеяло на
  ухо.
   - Где? Жалобный стон.
   - Почему?
   Окно неистово задребезжало, как будто кто-то пытался в него влезть; по
  спине побежали мурашки, Лоури приподнялся на локте и уставился на луну. Но
  ее накрыло проносившееся мимо облако. Окно снова загрохотало, и снова -
  ничего, кроме лунного света.
   - Ну и дурак же я, - сказал Лоури, натягивая одеяло. Вздох.
   - Почему? Жалобный стон.
   - Где?
   Занавеска начала биться о стекло, и Лоури вскочил с постели, чтобы
  отодвинуть штору. Это шнурок с металлической застежкой