й воды. Все
  освещение представлено тусклой шестидесятиваттной лампочкой. Камеры там
  одиночные, они имеют форму бочонка, как те чуланчики, что богатые люди в
  своем доме скрывают за какой-нибудь картиной. Как и в чулане, двери
  раздвигающиеся, окон нет никаких, даже решетчатых, и единственное
  освещение - лампочка, которую выключают в восемь вечера, на час раньше,
  чем гасят огни в остальных помещениях тюрьмы. Вам приходится находиться
  в кромешной тьме, хотите вы этого или нет. В камере есть вентиляция, и
  можно слышать, как в вентиляционной системе шуршат и снуют крысы. В
  камере есть прикрученная к стене койка и большой кан без сидения. Таким
  образом, у вас есть возможность проводить время тремя способами: сидеть,
  испражняться или спать. Богатый выбор. Двадцать дней в таком месте
  тянутся, как год, тридцать - как два года, сорок дней могут показаться
  десятилетием.
   Единственное, что можно сказать в защиту одиночки - у вас появляется
  время подумать. Энди занимался этим все двадцать дней своего пребывания
  на "диете Нортона", а когда вышел, попросил о новом свидании с
  комендантом. Запрос был отклонен. Такая встреча, сказал комендант, будет
  "непродуктивна". Вот еще одно словцо, которому обучают на такого рода
  должности.
   Энди терпеливо повторил свой запрос. И снова. И снова. Он
  действительно изменился, Энди Дюфресн. Той весной 1963 года на лице его
  появились морщины, а в волосах седые пряди. Исчезла та маленькая
  усмешка, которая всегда