зами на четверть кассеты, зная, что она будет
  похоронена в файлах данных, вместо того, чтобы написать отказ в две
  строчки? Просто "чтобы что-то делать?"
   Спенглер так не думал. Существовала любопытная согласованность во
  всех чудачествах Пембана: все они вязались друг с другом. Содрогаясь, он
  заставил себя восстановить беседу, которая была у них прошлой ночью. Опять
  же с нормальной точки зрения Пембан создал себе массу трудностей.
  Поставленный перед таким затруднительным вопросом Спенглера: "Что не так с
  Империей?", и еще более смущающим вопросом: "Вы презираете нас?",
  нормальный человек просто что-нибудь бы солгал.
   В любом случае Пембан, по его же собственным словам, не получал
  удовольствия от того, что говорит правду. К чему был этот комментарий?
  "...плохой вкус...". Все равно. Из этого всего возникало представление о
  Пембане, думал Спенглер, как о человеке, который был принудительно, почти
  патологически честен. Да, это объясняло все. Его искренность не носила
  этико-религиозного характера, она была символична. Это был жест.
   Спенглер чувствовал, что покраснел, и его губы напряглись.
   Оставался вопрос: "Чего этот человек добивался?"
   У Спенглера все еще не было ответа; но у него было такое чувство, что
  он очень близко подошел к разгадке.
  
  
   В одиннадцать часов пришел отчет от заведующего психиатрической
  секцией больницы. Информация, которую служба безопасности хотела