у нее в голове
  словно что-то щелкнуло, когда она мысленно наложила лицо рыжеволосой
  официантки на лицо, изображенное на конвертах альбомов, все еще хранящихся у
  нее дома. Тогда штамповали пластинки из винила, ни у кого не было "Сони
  Уолкмена", а сама мысль о компакт-диске показалась бы научной фантастикой.
  Альбомы, сложенные в картонные коробки из соседнего магазина и пылящиеся
  где-то на чердаке, с названиями "Большой брат", "В компании с другими",
  "Дешевые удовольствия" и "Жемчужина". И лицо Дженис Джоплин -- это приятное,
  простенькое лицо, которое состарилось и стало грубым и потрепанным намного
  быстрее, чем следовало. Кларк был прав: лицо этой рыжей официантки как две
  капли воды походило на лицо, изображенное на старых конвертах с пластинками.
   Дело не только в лице -- Мэри почувствовала, как страх, ощущение
  опасности вторгаются ей в грудь. Ее сердце, казалось, готово было выскочить
  из груди.
   Голос -- вот что ее поразило.
   Память воссоздала проникающий до костей, постоянно усиливающийся крик
  Дженис в начале песни "Часть моего сердца". Она сравнила этот крик певицы
  блюзов, хриплый и грудной, с пропитым и надтреснутым от виски и сигарет
  "Мальборо" голосом рыжеволосой официантки точно так же, как накладывала одно
  лицо на другое. И поняла, что если бы официантка запела эту песню, ее голос
  ничем не отличался бы от голоса покойной девушки из Техаса.
   Потому что... она и была девушкой из Техаса. Поздравляю, Мэри, -- тебе
  удалось дожить