изо всех сил, не
  пытаясь сдерживаться. Он резко, как-то шипяще вздохнул от боли, у него
  широко открылись глаза. Прежде чем он успел что-то сказать, она сунула ему в
  руку салфетку с надписью.
   Кларк наклонил голову. Взглянул на салфетку. И Мэри начала молиться --
  впервые за многие годы молиться искренне и глубоко. "Боже, сделай так, чтобы
  он понял, что это не шутка. Сделай так, чтобы он понял, что это не шутка,
  потому что рыжая женщина не просто похожа на Дженис Джоплин, эта женщина и
  есть Дженис Джоплин. И у меня ужасное предчувствие относительно этого
  города, по-настоящему ужасное предчувствие".
   Он поднял голову, и ее сердце упало. На его лице было замешательство и
  раздражение, но ничего больше. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, и...
  продолжал держать его открытым до тех пор, пока не создалось впечатление,
  что кто-то удалил стержни из того места, где соединялись его челюсти.
   Мэри повернула голову в направлении его взгляда. Повар в безукоризненно
  белом халате и маленьком поварском колпаке, сдвинутом на один глаз, вышел из
  кухни и стоял, опершись о стену, выложенную плиткой, скрестив руки на груди.
  Он разговаривал с рыжеволосой официанткой, а та, что помоложе, стояла рядом,
  глядя на них со смешанным выражением ужаса и усталости.
   Если она скоро не уедет отсюда, у нее во взгляде тоже останется одна
  усталость, подумала Мэри. Или только апатия.
   Повар был невероятно красив -- настолько красив, что Мэри трудно было
  точно определить его возраст.