положил руку на
  плечо Рамона. Прятавшиеся под кожей кости показались ему хрупкими, как
  птичье крыло.
   - Вставай-ка, великан, - произнес он, приводя упавшего в сидячее
  положение. Голова Рамона безвольно болталась, как цветок на сломанном
  стебельке. Его тело снова начало заваливаться на бок, из горла
  вырывалось густое булькающее хрюканье. Дэниелс опять усадил его, и в
  этот раз Рамону удалось сохранить вертикальное положение.
   Дэниелс сидел рядом с ним, наблюдая за немецкой овчаркой,
  которая, резвясь в свое удовольствие, бегала за пластмассовой летающей
  тарелочкой. Он завидовал собакам, искренне завидовал. Им не нужно ни
  за что отвечать, им не нужно работать - по крайней мере, в этой
  стране, - их кормят, им предоставляют место для сна, им даже не надо
  волноваться о том, что ждет их в конце пути, рай или ад. Однажды в
  Обрейвилле он спросил об этом отца О'Брайена, и священник сказал ему,
  что у животных нет души - умирая, они просто гаснут, как искры
  фейерверка четвертого июля, и исчезают с лица земли. Правда, овчарку,
  наверное, кастрировали месяцев через пять или шесть после ее рождения,
  но...
   - В некотором смысле это тоже большое преимущество, - пробормотал
  Дэниелс. Он похлопал ладонью по трюкам Рамона, под которыми пенис едва
  ощущался, зато яички распухли до невероятных размеров. - Все в
  порядке, гигант?
   Рамон издал глубокий гортанный звук, похожий на стон человека,
  который