тогда это был еще саженец - прошло-то с тех пор семьдесят пять лет!
   Старик говорил тихо, спокойно, даже скучновато, но мороженщик слушал его внимательно. Нормальность-старика, с удовольствием вспоминавшего самые солнечные, самые счастливые дни своей жизни, успокаивала мороженщика. Он вдруг обнаружил, что слушает так внимательно, как будто монотонный голос старика был спасательным кругом, брошенным ему сквозь хаос и завывание ментального шторма.
   - Мой отец сдвигал свою шляпу вот так. - Старик повторил жест отца. - Чтобы, значит, поля прикрывали от солнца глаза. И при этом курил сигару. Это тоже доставляло ему удовольствие. В те времена курить сигару не считалось предосудительным. Точно так же, как есть мясо или пить сливки. Захотел, и пей хоть целую кружку. Во всяком случае, никто не считал, что это вредно. Люди не пугались ни еды, ни курева. Они ничего не знали ни об уровне содержания смол, ни о холестерине, ни об эмульгированных жирах, ни о прочей чепухе. Тогда, знаете ли, все было другим. Лучше. Когда вы уходили из дома, то заднюю дверь никто не запирал. Дети играли прямо на улице. Они были в полной безопасности. Я помню, как сидел здесь на берегу, в тот солнечный денек семьдесят пять лет назад, сидел со своими сливами, помню так ясно, будто смотрю в хрустальный шар. В амфитеатре духовой оркестр играл марши, бегали девочки в красивых платьях, таких длинных, что они мели землю подолами. Отец поймал щуку - огромную, больше меня. Страшенная она была, и ему потребовалось немало труда, чтобы вытащить ее на берег. Когда же он ее вытащил - а случилось это вон там, - он наклонился и схватил ее за жабры, то его шляпа упала в воду. А он эту соломенную шляпу очень любил. И знаете, течением ее унесло чуть ли не на середину реки. Какой-то парень в лодке выловил ее для отца. - Старик усмехнулся, и лицо его покрылось густой сетью морщин.