ок! И никогда не забуду!
   - Это ты довела меня...
   - Ударить меня! Ты хоть понимаешь, что ты впервые посмел поднять на меня руку?
   - Марион, я...
   - И это будет последний раз, слышишь? Последний!
   К этому времени они уже вошли в купу деревьев, довольно далеко отстоявшую от амфитеатра.
   - Да заткнись ты! - рявкнул Уильям. - Меня тошнит от твоего голоса! День за днем, день за днем...
   - Тебя... тошнит от моего голоса?
   - Да еще как! Просто блевать охота.
   - Очень любезно с вашей стороны.
   - Зато святая правда.
   - А мне осточертели твои вопли по поводу работы каждый вечер, когда ты приходишь домой.
   - Эта монотонная работа на фабрике... она...
   - Ты жалуешься, ты вопишь, что ненавидишь ее, - глаза Марион пылали страстью и злобой, - но ты всегда только болтаешь...
   С этими словами она повернулась и пошла по тропинке, ведущей в лес. Ее мягкие груди тяжело прыгают вверх и вниз, с тоской подумал Уильям, воображая их почти не зависящие от движения тела прыжки. Так бывало всегда, когда она в гневе покидала его. Один из ее излюбленных трюков.
   - И куда же ты намылилась, а? - зарычал он. - Домой, что ли?
   - Туда, где ты меня не найдешь.
   Он бросился за ней. Мускулы на его ногах скрутила судорога, он бежал неумело, почти не сгибая ноги в коленях. Гнев - свирепый, опаляющий гнев - напрягал каждую мышцу его тела. Сейчас, когда он гнался за женой, он чувствовал, что бежит за ней как будто в стальной кольчуге.
   - Марион...
   Он схватил ее за руку, намереваясь повернуть к себе лицом.
   А она подумала, что он снова собирается бить ее, чего Уильям вовсе делать не собирался. Во всяком случае, Марион ударила первой. Неожиданный, удивительно хлесткий удар пришелся ему по лбу и по глазу.
   Босток отшатнулся, глаз горел, наполнялся слезами.
   Он обнаружил,