тупать стало некуда, так как спиной она наткнулась на ствол дерева.
   Она с каким-то тупым удивлением смотрела на мужа, следя, как раз за разом поднимается его рука, мерно обрушиваясь на ее лоб. В такт колыхались похожие на пудинг груди.
   Уильям тоже с интересом, будто был посторонним зрителем, наблюдал, как лопается кожа на ее лбу под ударами камня, похожими на удары молота по наковальне. На широком лбу расходились трещины, как на луже, затянутой легким ледком.
   Кровь текла густым ярким потоком, заливая все лицо. Иногда она попадала в рот и булькала там, когда Марион непроизвольно издавала губами тот самый не слишком приличный звук.
   А Уильям все бил.
   Стекла совиных очков разлетелись в пыль, но сами очки каким-то чудом продолжали держаться на носу, к вящему удивлению Уильяма.
   Он с силой ударил еще раз. В самую середину окровавленного лба.
   На этот раз вместо мягкого тупого звука послышался резкий сухой щелчок, как будто кто-то переломил тростниковую трость.
   И тут же Марион рухнула к его ногам.
   Теперь она лежала совершенно неподвижно. Колени сжаты, ноги согнуты, руки вытянуты вдоль тела.
   Он с хлюпаньем втянул воздух. Казалось, грудь его пуста, в ней нет не только воздуха, но нет ни легких, ни костей, ни сердца.
   Наконец Босток оторвал глаза от земли.
   То, что он увидел, он сначала даже не понял.
   Зрелище было совершенно невероятное.
   Невероятное, во всяком случае, для этих мест, для полоски леса в Йоркшире, в Англии!
   Может, он спит? Уильям усиленно заморгал.
   Однако то, что он видел, и не подумало исчезнуть.
   Совсем близко от него на земле стояла огромная горилла, во всем великолепии своей волосатой, местами даже свалявшейся шкуры. В руке она держала оранжевую лиану, которая свисла с дерева, точно как в джунглях.
   Уильям глянул на безжизненное