бутылки не лежали, а стояли рядами, залитые сверкающим светом электрических ламп. С потолка неслись звуки музыки. А платил он за вино не солидными тяжелыми золотыми соверенами, а пластиковой кредитной карточкой.
   Райан замер. Так его удивило это воспоминание.
   И дело было всего в прошлом году.
   Каких-нибудь двенадцать месяцев назад.
   Нет, в такое поверить невозможно.
   На какую-то секунду его мозг отступил назад. Он отказывался принять это воспоминание, признать его истиной. Да, конечно, это был сон, навеянный двумя стаканами портвейна и куском пахучего сыра "Стильтон".
   С каждым уходящим днем Райану было всё легче верить, что он всегда жил в девятнадцатом веке, а жизнь в девяностых годах двадцатого была всего лишь галлюцинацией. Нет, его настоящая жизнь была здесь. С женой, которая родилась в 1835 году. Здесь у него было будущее: владелец самой богатой булочной Кастертона - его тесть, он передаст ему управление своим предприятием, когда уйдет на покой.
   О'кей. А потому - долой воспоминания о том, как он сидит в амфитеатре прекрасным солнечным днем рядом с тремя коллегами:
   Николь (куда она, кстати, девалась?), чьи золотые волосы рассыпаются по черному нейлоновому меху гориллы, Ли Бартон в костюме Дракулы, Сью - в костюме Стана Лорела. И он - Райан Кейт, - одетый Оливером Харди, со щеточкой усов и котелком.
   Нет, это не было реальностью.
   Нет, реальность - то, что находится вот здесь. Бутылка кларета в руках. Стекло. Прочное. Тяжелое. Вино рубинового цвета. Он даже пыли с бутылки не стер, только снял паутину да белые пятнышки известки.
   Эту жизнь он любит.
   Любит сильнее, чем может высказать.
   Наверху кто-то с блеском сыграл последние такты рождественского гимна.
   Райан учуял запах жарящейся колбасы. Старик обожает колбасу. Райан подумал, что миссис Гейнсборо наверняка