находился
  от полного умопомешательства?
   Нет. О, нет. Януш оборвал себя на этом. Он не должен даже плохо
  "думать" о своем хозяине. Феликс мог узнать. Феликс мог "почувствовать".
   "Феликс. Феликс. Феликс."
   Даже это имя могло вызвать тупую ноющую боль в голове Палузинского.
   Поляк провел тыльной стороной руки по лбу, и нож в его руке блеснул
  под ярким светом лампы. Обычно все огни в квартире - даже на кухне -
  должны были гореть меньше чем вполнакала, регулируемые специальными
  реостатами. Но сейчас Феликс спал, и он не мог об этом узнать. Хотя
  иногда... Иногда он узнавал о таких вещах, о которых по всем нормальным
  законам он не мог знать, о которых ему невозможно было догадаться. Тогда
  он обвинял их, и они должны были пресмыкаться перед ним, раболепствовать,
  трепеща от страха, ведь Феликс - Господин, Хозяин и поработитель - мог
  заставить их страдать; иногда это были жестокие муки, а иногда только
  неприятное ощущение, проходящее через несколько часов. Палузинский всегда
  чувствовал, что именно эта характерная черта их рабства доставляет двум
  арабам удовольствие, чуть ли не наслаждение. А Монк был слишком туп, чтобы
  ощущать что-либо подобное; его неповоротливые мозги еле шевелились под
  тяжелыми костями черепа.
   Но Януш был особенным, как он сам себе это представлял. Януш знал или
  догадывался о некоторых вещах... Все остальные были круглыми дураками.
  Нет, пожалуй, арабы не были дураками. Они верили...
   Палузинский