ненной жидкостью кашицу из мяса и хлеба во рту. Его маленькие
  глазки скрывались за стеклами очков в тонкой металлической оправе; веки
  были прикрыты, как полуопущенные шторы в комнате - шторы, за которыми
  таятся секреты... Он смотрел куда-то перед собой - возможно, на край банки
  с горчицей или чуть ближе; но его мысли блуждали так далеко, что он не
  видел предметов, стоящих на столе - возможно, он еще был погружен в те
  скрытые ощущения, отблеск которых случайно мог бы отразиться в его глазах,
  не будь они опущены вниз. Он сидел, механически пережевывая пищу, словно
  завороженный, погрузившись в странное оцепенение.
   Что-то потревожило его, вырвав из состояния углубленного размышления
  бог знает о чем. Что это было?
   Звук! Движение?.. Палузинский насторожился. Он необычайно тонко
  ощущал присутствие посторонних, и практически всегда мог обнаружить чужака
  в любом помещении. Годы суровой жизни, когда ему приходилось спать в
  придорожных канавах, есть сырые овощи, которые он выкапывал прямо из
  земли, все время пугливо озираясь по сторонам - не увидел ли кто? -
  постоянно бояться, что его обнаружат, и тогда... что тогда с ним
  сделают?.. - все это настроило его напряженные нервы на то, чтобы замечать
  малейшее движение, чуть заметное смещение, даже самый слабый ветерок.
   Его пальцы сжали рукоять ножа. Кто-то находился в комнате позади
  него.
   Монк? Он не мог ослушаться приказа Феликса наблюдать за коридором
  нижнего этажа, до