одну подушку под голову, он наконец полностью расслабил все мышцы;
  его глаза тотчас же закрылись; неяркий свет настенного бра над кроватью,
  казалось, совсем не тревожил его.
   Сон не заставил себя долго ждать. А вместе со сном пришло
  воспоминание...
   "...Он слышал тяжелое, хриплое дыхание за деревянной решеткой, словно
  воздух был чужой стихией для священника - так дышит рыба, вынутая из
  воды... "Благословите меня, святой отец, ибо я много грешил..." - Лайам
  удивился, почему он не испытывает стыда, который должен был прийти к нему
  при словах раскаяния. Он перечислял свои "преступления" святому отцу,
  улыбаясь в темноте исповедальни, не чувствуя никакой обиды или возмущения
  оттого, что был вынужден раскрывать свои тайны перед человеком, которого
  не любил, и даже более того - не уважал... "Я лгал, отче, я воровал..." -
  Огромная голова священника за ромбоидальными ячейками решетки мерно кивала
  в ответ, принимая признание в очередном прегрешении - очевидно, духовник
  слышал такие вещи не в первый раз... "Я "баловался" со своим телом,
  отче... (мальчиков приучили говорить более скромное "баловался" вместо
  "наслаждался") и говорил непристойные вещи про Господа Бога..." - Голова
  священника дернулась и застыла в самом начале кивка, а дыхание
  участилось... Лайам улыбнулся еще шире... "Я спросил Бога, почему Он...
  несчастный ублюдок... внебрачный ребенок... сын неизвестного отца..." -
  голова священника повернулась к нему; мальчик