обственной кровью. Они прижгли рану какой-то жидкостью, причиняющей
  больше мучений, чем острое лезвие, резавшее живое тело. Они передразнивали
  его нечленораздельную речь, по очереди насилуя юношу; действуя на редкость
  энергично и грубо, они повредили ему прямую кишку; только кровь,
  смешавшаяся с испражнениями несчастной жертвы, остановила увлеченных
  варварским наслаждением палачей.
   Парнишка попробовал пошевелиться, но затекшие члены не повиновались
  ему - они были крепко связаны. Он лежал навзничь на широкой ровной
  поверхности, прикованный к ней, словно Прометей к своей скале; тощее тело
  вытянулось, и на нем были видны многочисленные раны - в некоторых из них
  все еще торчали иголки. Тонкие струйки засохшей крови испещряли кожу.
  Каждая клеточка его истерзанной плоти претерпела адскую муку, и не будь
  его чувства притуплены дозой морфия, он давно умер бы от болевого шока -
  сердце едва ли вынесло бы такую нагрузку. В то время как его затуманенный
  рассудок отчаянно боролся с наплывающей жаркой и душной тьмой, его чувства
  все глубже погружались в этот темный омут. Инстинкт подсказывал ему, что,
  приди он в сознание хотя бы на несколько минут, он тут же сошел бы с ума.
   Низкие язычки пламени дрогнули под легким сквозняком. Он поднял
  голову с холодной плиты - это вялое движение отняло у него последние силы
  - и оглядел свое нагое тело. Острые иглы, торчащие из его груди,
  показались одурманенному наркотиком юноше покосившимися