а его существовать на голодном
  пайке (хотя, конечно, та пища, которой его кормили в Майданеке, не шла ни
  в какое сравнение с самой убогой и скудной домашней едой); к тому же он
  был хитер и ловок, имел замашки мелкого жулика и частенько был не прочь
  поживиться тем, что плохо лежит. Он не испытывал угрызений совести из-за
  своих ошибок, мелких грехов и даже крупных проступков (ведь хорошо
  известно, что муки совести - тяжкое бремя для души); едва ли он чувствовал
  раскаяние или даже малейшее беспокойство после того как предал многих
  людей и погубил своих родителей. И он не был евреем, которых немцы
  беспощадно уничтожали. Немного позже он открыл в себе еще одно свойство,
  весьма сходное с умопомешательством (а возможно, и явившееся результатом
  психического расстройства), проявившееся не сразу, а по прошествии
  нескольких месяцев, проведенных в лагере. Однако именно оно помогло ему
  выжить в тяжелейших условиях.
   Он был одет всегда в одну и ту же мешковатую хлопчатобумажную одежду,
  раскрашенную черно-белыми полосами, которую носили все заключенные -
  грубую, не спасавшую от холода и ветра. Постелью ему служили голые доски в
  наспех сколоченном бараке, лежащие прямо на влажной, холодной земле. Все,
  с кем он жил вместе в этом бараке, были сильно истощены голодом и тяжелой
  работой. Еда, настолько скудная, что ее не могло бы хватить и котенку, и
  настолько отвратительная, что даже голодные собаки не стали бы ее есть, не
  могла долго поддерживать