страданий, переносимых им в нацистском
  лагере. Они были мучительными, ибо возвращение к мрачной реальности всякий
  раз вызывало у него что-то вроде шока, и в то же время они были его
  единственной усладой, помогавшей притупить острое восприятие
  действительности, ибо человек, не утешавший себя какими-нибудь иллюзиями,
  не возведший между собой и внешним миром хрупкой преграды, мог сойти с ума
  в том аду, куда судьбе угодно было забросить молодого Палузинского. В то
  время как большинство заключенных, уже забыв вкус нормальной человеческой
  пищи, относились к еде с полным безразличием, уже не осознавая, что едят
  (они жадно, но почти машинально поглощали жидкую похлебку без мяса и
  черный хлеб пополам с опилками, набивая свои пустые животы, - казалось,
  они с тем же безразличием могли бы жевать траву), Януш никак не мог
  отказаться от своих ночных воображаемых пиров, и вкус жареной свинины
  снова и снова, как наяву, дразнил его глотку. Это стало его навязчивой
  идеей, его постоянным бредом, мощной силой, зовущей его мысли к себе, как
  магнит притягивает железо. В то время как другие погружались в бездну
  отчаянья, Януш хватался за свои фантазии, подобно тому, как тонущий в
  последнем бессознательном усилии пытается схватить стремглав летящую вниз
  чайку.
   Он работал так прилежно и старательно, как только позволяли его
  истощенные силы, и пресмыкался перед надзирателями; когда ему удавалось
  подслушать какой-нибудь неосторожный