углу.
   Он увидел тонкий матрац, лежащую на грязном полу - из-под краев
  подстилки виднелись темные пятна засохшей жидкости, когда-то пролившейся
  на пол, а может быть, просочившейся сквозь подстилку. Тряпье, в беспорядке
  сваленное на самом верху ее, могло быть всем, чем угодно - скомканными
  старыми шерстяными одеялами, одеждой или разрозненными лоскутами ткани.
  Эта груда старых вещей слабо колыхалась в такт хриплому, тяжелому дыханию,
  которое было слышно аж на другом конце комнаты - очевидно, на подстилке
  кто-то лежал. Холлоран наклонился и приподнял ветошь.
   К нему повернулось лицо, наполовину закрытое капюшоном.
   Руки Холлорана разжались сами собой, и он выронил тряпки, которыми
  укрывался незнакомец. Холлоран попятился, испугавшись того, что он увидел.
   Увядшая, морщинистая, темная кожа была покрыта гноящимися струпьями,
  блестевшими в лучах фонаря. Но самым страшным зрелищем была даже не эта
  гниющая заживо плоть, а глаза, глядящие из-под капюшона, - огромные,
  лишенные век, выпуклые, выпирающие из глазниц, словно два раздувшихся,
  огромных пузыря. Радужная оболочка помутнела, покрылась какой-то тонкой
  пленкой; белки глаз были желтыми, покрытыми сетью тонких кровеносных
  сосудов.
   От этого существа исходил сильный сладковатый запах разлагающейся
  плоти, заглушающий даже резкую вонь испражнений и кисловатый дух плесени.
   И вот в этих страшных, неподвижных, мутных глазах, глядящих на
  Холлорана, промелькнуло какое-то