днялись легкие
  струйки дыма. Клин подошел ближе; его руки, сжимавшие черную чашу,
  казались синевато-багровыми на фоне черного одеяния. Чаша, которую он нес,
  была покрыта сверху темной материей, ниспадавшей широкими складками.
   Глаза всех присутствующих в комнате были устремлены на Клина,
  вышедшего из алькова, расположенного за алтарем; стояла жуткая тишина,
  нарушаемая лишь звуками капающей воды, шарканьем ног Клина и
  потрескиванием горящего воска. Инстинкт подсказывал Холлорану, что сейчас
  самое время освободиться от стягивающей горло петли, вырваться из рук
  араба, стоящего за его спиной; однако на него нашло странное оцепенение, и
  он почувствовал, что не может шевельнуться.
   Клин пошатнулся, словно ноша была непосильной тяжестью для его
  ослабевших рук; однако он удержался на ногах и, издав протяжный, хриплый
  полувздох-полустон, еще медленнее заковылял вперед.
   Издалека донесся глухой раскат грома - казалось, он исходит не с
  небес, а откуда-то из мрачных глубин подземелья.
   В конце концов Клин - или то уродливое создание, в которое
  превратился Клин - добрался до широкой каменной плиты, на которой лежало
  неподвижное тело. Опираясь о ее край одной рукой, он попытался улыбнуться
  - возможно, то была улыбка торжества - но непослушные губы дрогнули, лишь
  чуть-чуть обнажив желтоватые зубы. Руки его сильно дрожали, когда он
  ставил чашу на алтарь. Сдернув с нее покрывало, он отбросил легкую ткань
  на пол.