довищ. Твари, копошащиеся в мутной воде, извергали из
  себя едкую жидкость, разбрызгивающуюся на много метров вокруг.
   Палузинский кинулся бежать, но поскользнулся и упал в отвратительную,
  дурно пахнущую слизь на каменных плитах, устилавших дворик. Он выронил
  очки, и от удара о камень одно стекло покрылось сетью тонких извилистых
  трещин.
   Подгоняемый страхом, поляк проворно пополз на четвереньках к двери
  напротив, из-за которой падал мягкий свет. Он был слишком напуган, чтобы
  тратить драгоценные секунды на поиски разбившихся очков или оглядываться
  на бурлящий фонтан. Он приглушенно всхлипнул, когда вокруг его ноги
  обвилось что-то мягкое, почти бесплотное. Хотя прикосновение было легким и
  нежным, Палузинский почувствовал, как его кожу начинает жечь. Он рванулся
  вперед, не останавливаясь ни на миг, ощупью пробираясь в холодной и
  скользкой слизи ко входу в дом, до которого оставалось не более полутора
  десятков шагов.
   Он вытер мокрое от слез и дождя лицо, вглядываясь в дальний конец
  коридора. Заметив прихрамывающего человека, идущего ему навстречу,
  Палузинский отпрянул к стене и вытащил из-под пиджака тяжелый
  металлический ломик - свое любимое оружие, с которым он не расставался ни
  на минуту. Не раздумывая над тем, кто этот незнакомец, и что он делает в
  доме в столь поздний час, поляк бросился на высокую худощавую фигуру,
  занося ломик для смертельного удара. Им руководил слепой инстинкт
  самосохранения.