брые чувства.
   И все же, не смотря на все это, Джек не чувствовал себя сволочью. Он
  не чувствовал себя плохим. Себя он всегда воспринимал как Джека Торранса,
  по-настоящему симпатичного парня, которому следует научиться справляться
  со своим норовом до того, как в один прекрасный день грянет беда. Точно
  также следовало научиться обуздывать свое пьянство. Но он, бесспорно, был
  не только физиологическим, но и эмоциональным алкоголиком, и между первым
  и вторым существовала взаимосвязь, но в таких глубинах его существа, куда
  и заглядывать-то не захочешь. Были ли коренные причины взаимосвязаны или
  нет, имели они социологическое, психологическое или физиологическое
  происхождение, Джека не волновало. Дело приходилось иметь с результатами:
  с трепками и взбучками от папаши; с отстранением от занятий и попытками
  объяснить, как порвал в драке на детской площадке школьную одежку; а позже
  - с похмельем, с медленным растворением клея, скрепляющего его брак; с
  одним-единственным велосипедным колесом, погнутые спицы которого торчали в
  небо; со сломанной рукой Дэнни. И, конечно, с Джорджем Хэтфилдом.
   Джек чувствовал, что свалял дурака, сунув руку в Великое Осиное
  Гнездо Жизни. Образ был омерзительным. Но в качестве камеи реальности
  казался полезным. В разгар лета рука Джека сунулась под какие-то сгнившие
  планки - и кисть этой руки, да и всю ее теперь, снедал священный,
  праведный огонь, разрушающий сознательные