ла раскидана по всему
  полу. Когда Венди позвала его к телефону, он исправлял второй акт,
  потягивая пиво, и Дэнни вылил на страницу всю банку. Не исключено, чтобы
  посмотреть, как оно пенится. ПЕНИТСЯ, ПЕНИТСЯ, слово все звучало и звучало
  у Джека в голове, как единственная струна в расстроенном пианино, замыкая
  электрическую цепь его ярости. Он медленно шагнул к своему трехлетнему
  сыну, который смотрел на него снизу вверх с довольной улыбкой, радуясь
  тому, какую удачную работу только что закончил в папином кабинете; Дэнни
  начал было что-то говорить, но тут Джек ухватил его за руку, согнув ее,
  чтобы заставить бросить зажатые в ней ластик для пишущей машинки и
  автоматический карандаш. Дэнни слегка вскрикнул... нет... говори правду...
  он пронзительно закричал. Как же тяжело вспоминать этот единственный
  глухой звук струны Спайка Джонса в тумане гнева. Где-то Венди спрашивала,
  что случилось. Ее слабый голос тонул в заволокшей его изнутри мгле. Это
  касалось только их двоих. Он рывком развернул Дэнни, чтобы шлепнуть его,
  его пальцы - большие пальцы взрослого человека - впились в скудную плоть
  руки малыша, смыкаясь вокруг нее в сжатый кулак, а треск сломавшейся
  косточки был негромким, негромким, да нет, он был очень громким,
  ОГЛУШИТЕЛЬНЫМ, но не громким. Как раз таким, чтобы стрелой пронзить
  красный туман - но вместо того, чтобы впустить солнечный свет, этот звук
  впустил темные тучи стыда