претят законом, а он
  тянет и тянет одну бутылку "Олимпии". Она и шутит, и хохмит по-всякому, и
  каждый раз, как она чего-нибудь эдакое отмочит, парень скалит зубы,
  обезьяна хренова, будто эта баба ему к углам рта веревочки попривязывала.
  Только прошло несколько дней и замечаем мы, что улыбаться ему все трудней
  и трудней, и бог его знает, о чем ему приходилось думать, чтоб перед сном
  у него стояло. Ходили они, стало быть, обедать - он-то нормально, а ее
  качает из стороны в сторону, ясное дело, в жопу пьяная. А парень, как его
  дамочка не смотрит, то ущипнет официантку, то ей ухмыльнется. Черт, мы
  даже спорили, на сколько его еще хватит.
   Уотсон пожал плечами.
   - Потом спускается он однажды вечером, часов в десять, вниз и говорит
  - дескать, "жена нездорова" - понимай так, опять надралась, как каждый
  вечер, что они тут были, - и он, мол, едет за таблетками от желудка. И
  сматывается в маленьком "порше", на котором они вместе приехали. Больше мы
  его в глаза не видели. На следующее утро она является вниз и пытается дуть
  в ту же дудку, только чем ближе к вечеру, тем бледнее у нее вид. Мистер
  Уллман - чистый дипломат - спрашивает, может, ей охота, чтоб он звякнул
  фараонам, просто на случай, ежели парень попал в небольшую аварию или еще
  что. Она кидается на него, как кошка - "нет-нет-нет, он отлично водит, я
  не тревожусь, все нормально, к обеду он вернется". И днем, что-то около
  трех, отправляется в "Колорадо".