илось считаться с Дэнни.
   Если она чувствовала, что мужа совершенно не знает, то перед сыном
  испытывала благоговейный страх - благоговейный страх в буквальном смысле,
  какой-то неопределенный суеверный ужас.
   В легкой дреме Венди представился миг его появления на свет. Она
  снова лежала на родильном столе, обливаясь потом, волосы слиплись прядями,
  ноги при потугах выворачивались наружу
   (небольшой кайф от наркоза, который ей давали маленькими порциями.
  Один раз она пробормотала, что кажется себе как бы приглашением к
  групповому изнасилованию, а акушерка - стреляный воробей, принявшая
  столько родов, что этими детьми можно заселить университет, - решила, что
  это страшно смешно)
   врач стоял между ногами, акушерка - сбоку, она готовила инструменты и
  напевала себе под нос. Через все уменьшающиеся интервалы повторялась
  острая боль, как будто в Венди втыкали осколки стекла, несколько раз, как
  ни стыдно ей было, она вскрикнула.
   Потом доктор довольно сурово сообщил ей, что она должна ТУЖИТЬСЯ, и
  она натужилась, а потом ощутила, как из нее что-то вытаскивают. Ощущение
  было отчетливым, определенным, ей никогда не забыть его - что-то вытащили.
  А потом врач поднял ее сына за ножки (увидев крошечный член Венди сразу
  поняла: мальчик), но, когда доктор взялся за наркозную маску, она заметила
  кое-что еще - такое страшное, что нашла силы закричать, хотя думала, что
  выкричалась до конца.
   У него нет