валась себе в часы бодрствования, насколько Дэнни
  повлиял на то, что она осталась с Джеком, но сейчас, в легкой дреме, можно
  было признать: с самого начала Дэнни был мальчиком Джека. Так же, как тоже
  почти с самого начала она была папиной девочкой. Она не могла припомнить
  ни одного случая, чтобы Дэнни выплюнул молоко из бутылочки Джеку на
  рубашку. Джек мог накормить его после того, как она с отвращением
  сдавалась - даже когда у Дэнни резались зубки и ему явно было больно
  жевать. Когда у Дэнни болел живот, ей приходилось целый час укачивать его,
  чтоб он начал успокаиваться, а Джек просто брал Дэнни на руки, пару раз
  проходил с ним по комнате, и тот засыпал у отца на плече, надежно засунув
  в рот большой палец.
   Ему не было неприятно менять пеленки - даже в тех случаях, которые он
  называл "спецдоставкой". Он просиживал вместе с Дэнни часы напролет,
  подбрасывая его на коленях, играя пальчиками, строя ему рожи, а Дэнни
  дергал его за нос и, хихикая, валился. Джек выводил закономерности и
  безошибочно пользовался ими, принимая на себя любые последствия. Даже
  когда их сын был еще грудным, он брал Дэнни в собой в машину, отправляясь
  за газетой, бутылкой молока или гвоздями в скобяную лавку. Когда Дэнни
  было всего полгода, Джек взял его на футбольный матч Стовингтон - Кин, и
  тот всю игру неподвижно просидел у отца на коленях, завернутый в одеяльце,
  зажав в пухлом кулачке маленький стовингтонский