орую она неуверенно протянула ему, но лишь для того,
  чтобы ненадолго сжать обеими руками. Ладошки Уллмана оказались маленькими,
  сухими и гладкими, и Венди догадалась, что он их припудривает.
   В вестибюле кипела работа. Унесли почти все старомодные стулья с
  высокими спинками. Туда-сюда шныряли рассыльные с чемоданами, а подле
  стойки, на которой возвышалась массивная латунная касса, выстроилась
  очередь. Налепленные на кассу переводные картинки и карточки американского
  банка действовали на нервы своей несовременностью.
   Справа, возле высоких двустворчатых дверей, обе половинки которых
  были плотно закрыты и связаны веревкой, в старомодном камине пылали
  березовые поленья. На диване, придвинутом чуть ли не вплотную к очагу,
  сидели три монахини. Обложившись со всех сторон поставленными одна на
  другую сумками, они болтали и улыбались, ожидая, когда очередь на выписку
  немного поредеет. Под взглядом Венди они дружно разразились звонким
  девчоночьим смехом. Она почувствовала, что и ее губы тронула улыбка: самой
  молодой из них было никак не меньше шестидесяти.
   Приглушенный гул голосов на заднем плане, негромкое "динь!"
  серебряного колокольчика у кассы, когда один из дежурных клерков звонил в
  него, немного нетерпеливое "Дальше, пожалуйста!" - все это навевало яркие
  теплые воспоминания об их с Джеком медовом месяце в нью-йоркском
  "Бикман-Тауэр". Впервые Венди позволила себе поверить,