орону открытой могилы, расположенной в двадцати метрах от него.
   Он шел по траве, а не по тропинке, боясь скрипа своих сапог по гравию. Хотя ну кто, черт возьми, может бодрствовать во втором часу ночи. И особенно на кладбище. При этой мысли он перестал осторожничать и пошел по тропинке, его тяжелые сапоги оставляли вмятины на гравии. На плече он нес мешок с инструментом и заступ.
   Чарли подошел к открытой могиле и посмотрел вниз. В лунном свете блестела полированная деревянная крышка гроба, и на секунду ему показалось, что он увидел в ней свое отражение. Он постоял на краю, и внезапно кусок земли из-под его ног скатился на гроб.
   "В чем дело, что со мной? - подумал Чарли. - В конце концов я же не потревожу этого парня!"
   Улыбнувшись, он бросил инструмент на землю, придавил сапогом, чтобы тот не укатился.
   Потом, потерев руки, он взялся за заступ и вонзил его в кучу земли у края могилы.
   Чарли работал могильщиком мертонского кладбища последние шесть лет. С тех самых пор, как в очередной раз выкарабкался из тюрьмы. Всю свою жизнь, сколько он помнил, ему приходилось постоянно попадать в переделки. Его бросало то вниз, то вверх, но всегда он выкарабкивался. И в городе его знали таким и принимали таким, каким он был. Прежде всего похоже, что он ни разу не попадал в тюрьму за грабеж или убийство. До этого он не доходил. И уже, видимо, никогда не дойдет. Его преступления были попроще: украсть велосипед или подобрать то, что выпало из грузовика.
   Можно сказать, что в свои пятьдесят пять Чарли пользовался определенной симпатией у старожилов Мертона. "Приятный проказник" - называла его одна старая леди, и при воспоминании об этом Чарли улыбнулся. Когда его в последний раз судили, судья называл его "неисправимым негодяем". И Чарли всерьез обиделся. "Тоже мне, старый дурак", - подумал он, вспомнив, как старый ублюдок сидел и смотрел на него поверх своих очков, изображая из себя