он сумел раскрыть лезвия острых как бритва ножниц и положил запястье между ними. Слезы градом лились у него из глаз. Свободной рукой он нажал на верхнее лезвие и налег всем своим весом, вопя все сильнее по мере того, как лезвия прошли через мышцы и рассекли руку до кости. Гарольд был уже весь залит своей собственной кровью, хлеставшей из перерезанных вен. Но несмотря на все его усилия, ножницы не могли перерубить кость, хотя он как сумасшедший всем весом нажимал на лезвия.
   Только сейчас Джин услышала его крики и появилась в дверях оранжереи. Она не понимала, что могло случиться, и в ужасе застыла на пороге, глядя, как ее муж бьет рукой по ножницам, разбрызгивая кровь. Алые брызги были повсюду: на стеклах оранжереи, и на рабочем столе, и даже во влажном жарком воздухе. Гарольд стоял на коленях, почти потеряв сознание. Преодолевая тошноту, не способная даже кричать, она смотрела не отрываясь, как перчатка продолжает двигаться сама по себе, живет своей жизнью. Это слизни продолжали доедать полуотрезанную руку,
   - Дай совок, - с трудом произнес Гарольд.
   Объятая ужасом, не способная сдвинуться с места, она пошарила позади себя и нашла совок с недавно заточенным конусом.
   - Моя рука, - прошептал он. - Отруби!
   - Нет! - закричала она.
   - Делай, как я сказал. - Его измученный голос наконец подтолкнул ее к действию. Посмотрев на разбитое и истерзанное запястье, она подняла над головой совок и опустила на руку мужа со всей силой, на которую была способна.
   Оба они закричали в ужасе, когда отрубленная кисть в перчатке упала на некотором расстоянии от них:. Кровь хлынула ручьем. Гарольд упал без сознания на землю. Джин бросила совок, ее ноги и руки были густо забрызганы его кровью.
   Выскочив из оранжереи, она побежала к дому. Крики разбудили соседей, в домах зажегся свет.
   А в это время в оранжерее три слизня кончали доедать отрезанную кисть Гарольда Морриса. Вскоре