И на своем лице Елена порой видела в зеркале что-то нечистое и
  противное и не могла понять, что это.
   Долго думала она об этом и чувствовала, что это не показалось ей, что в
  ней родилось что-то скверное, в тайниках ее опечаленной души, меж тем как в
  теле ее, обнаженном и белом, подымалась все выше горячая волна трепетных и
  страстных волнений.
   Ужас и отвращение томили ее.
   И поняла Елена, что невозможно ей жить со всем этим темным на душе. Она
  думала: "Можно ли жить, когда есть грубые и грязные мысли? Пусть они и не
  мои, не во мне зародились,- но разве не моими стали эти мысли, как только я
  узнала их? И не все ли на свете мое, и не все ли связано неразрывными
  связями?
  
   VI
   В гостиной у Елены сидел Ресницын, молодой человек, по-модному одетый,
  несколько вялый, но совершенно влюбленный в себя и уверенный в своих
  достоинствах. Его любезности сегодня не имели никакого успеха у Елены, как
  и раньше, впрочем. Но прежде она выслушивала его с той общей и безличной
  благосклонностью, которая привычна для людей так называемого "хорошего
  общества". Теперь же она была холодна и молчалива.
   Ресницын чувствовал себя выбитым из колеи, а потому сердился и нервно
  играл моноклем. Он не прочь был бы назвать Елену невестой, и ее холодность
  казалась ему грубостью. А Елену более, чем когда-либо прежде, утомляло в
  его разговоре легкомысленное порхание с предмета на предмет. Она сама
  говорила