ьной важностью относился к ее
  шаловливым выходкам, хохотала и тормошила подруг. От быстрых движений у нее
  захватило дыхание, но радость поднимала ее и заставляла бесноваться. С
  разбегу Ванда налетела на суетливую служанку Маланью и выбила у нее из рук
  тарелку, но ловко подхватила ее на лету.
   - О, чтоб тебя, оглашенная! - сердито окрикнула ее Маланья.
   - Ванда, перестанешь ли шалить! - прикрикнула на нее и Анна Ригорьевна.
  - Разобьешь еще что-нибудь.
   - Не разобью, - весело крикнула Ванда, - я ловкая.
   Она завертелась на каблуках, махнула руками, зацепила любимую чашку
  Владимира Ивановича, которая стояла на краю обеденного стола, - и замерла
  от ужаса: послышался звон разбитого фарфора, беспощадно-ясный и веселый, по
  полу покатились разноцветные осколки разбитой чашки. Ванда стояла над
  черепками, прижимая руки к груди; ее черные бойкие глаза от испуга приняли
  безумное выражение, и смуглые полные щеки внезапно побледнели. Девочки
  притихли и столпились вокруг Ванды, пугливо разглядывая осколки.
   - Вот и дошалилась! - наставительно сказала Женя.
   - Задаст тебе Владимир Иваныч, - заметила Катя.
   Саше Епифановой вдруг сделалось смешно; она фыркнула и закрыла рот
  рукою, как делала всегда, чтоб не очень рассмеяться. Анна Григорьевна,
  заслышавши звон, прибежала из кухни, восклицая:
   - Что здесь такое?
   Девочки молчали. Ванда затрепетала. Анна Григорьевна увидела черепки.