- Ну, чего смеешься? Ты бы разбила, так как взвыла бы, небось.
   Анна Григорьевна отымала от Ванды свои руки и повторяла:
   - И не проси лучше, непременно скажу. Что это в самом деле, постоянные
  шалости! Нет, матушка, надо тебя хорошенечко пробрать! Ну, что, собрали? -
  спросила она девочек. - Давайте сюда.
   Анна Григорьевна положила осколки на тарелку и отнесла их в гостиную,
  на стол, на самое видное место; Владимир Иваныч, как прядет, так сейчас же
  заметит. Довольная своей изобретательностью, Анна Григорьевна опять
  забегала взад и вперед от стола к печке и тихонько, злобно шипела на Ванду.
  Ванда уныло и безнадежно ходила за Анной Григорьевной и упрашивала убрать
  черепки.
   - Пусть хоть после обеда Владимир Иваныч увидит! - говорила она, горько
  плача.
   - Нет, милая, пусть он сразу увидит, - злобно отвечала Анна Григорьевна.
   В Ванде порывами подымалась злоба на жестокость Анны Григорьевны, и
  она отчаянно всплескивала руками и тихонько вскрикивала:
   - Да простите же! Да прибейте лучше!
   Остальные девочки сидели смирно и разговаривали шепотом.
  
   II
   Владимир Иваныч возвращался домой и сладко мечтал, как он пропустит
  водочки, заморит червячка, а потом плотно пообедает. Был ясный день. Солнце
  клонилось к закату. Изредка набегал ветер, частый гость в Лубянске, и
  отрывал от снежных сугробов толпы пушистых снежинок. Улицы были пустынны.
  Низенькие деревянные домишки