ей, прямо перед глазами Ванды, стоят шкафы для одежды
  девочек, щелистые, сколоченные из гнилого дерева, с неплотно прилаженными
  дверцами. Когда мимо шкафов проходят, то их дверцы вздрагивают и слегка
  поскрипывают. Ванде досадно, что у шкафов такой жалкий и недоумевающий вид
  испуганных, дряхлых старичков.
   Владимир Иваныч вошел в спальню девочек и зычно крикнул:
   - Ванда, слышь, червяк-то вползет тебе нынче ночью в глотку.
   Девочки захихикали и смотрели на Ванду и на Владимира Иваныча. Ванда
  молчала. Из-под одеяла сверкали на Владимира Иваныча ее большие черные
  глаза.
   Рубоносов ушел. Девочки принялись дразнить Ванду. Они знали, что Ванду
  легко раздразнить до слез, и потому любили дразнить ее. И у Ванды
  задразненное недоверчивое сердце, открытое только мечтам о далекой родине.
   Ванда тоскливо молчала, грустными глазами тупо рассматривая сумрачный
  потолок. Девочки болтали и пересмеивались. Это надоело Владимиру Иванычу, -
  он собирался спать. Он крикнул из своей спальни:
   - Цыц, ясен колпак! Что вы там раскудахтались, комики! Вот я вас плеткой!
   Девочки затихли.
   "Только и умеет что о плетке!" - досадливо подумала Ванда. Ей
  припомнились ласковые, добрые домашние, а Владимир Иваныч в сравнении с
  ними показался неотесанным, грубым. Но вдруг ей стало совестно осуждать
  его, - ведь все же она пред ним провинилась.
   Скоро послышалось с соседней постели легкое сонное