рвяке. Она подумала, что это, конечно, вполз
  к ней в рот тот самый червяк и она проглотила его живьем. Ужас и отвращение
  охватили ее. В сумрачной тишине комнаты пронеслись отчаянные, пронзительные
  вопли Ванды.
   Испуганные девочки повскакивали с постелей, не понимая, лепеча что-то
  и всхлипывая, и беспорядочно метались впотьмах, сталкиваясь одна с другой.
  Ванда затихла. Анна Григорьевна, узнав голос Ванды, прибежала из своей
  спальни неодетая, на бегу зажигая свечку. Слышно было за дверью, как тяжело
  ворочался на скрипевшей под ним кровати Владимир Иваныч, как он сердито
  мычал и как он потом начал отыскивать свою одежду.
   Анна Григорьевна подошла к Ванде.
   - Ванда, что ты? - спросила она. - С чего ты орешь! Чего испугалась,
  шальная?
   При свете свечи девочки тоже сообразили, что это кричала Ванда, и
  столпились около ее кровати, пожимаясь спросонок от холода и протирая
  руками заспанные глаза. Ванда сидела на постели, согнувшись, поджимая ноги.
  Она дрожала всем телом и боязливо смотрела на Анну Григорьевну. Ее широко
  открытые глаза горели и выражали безотчетный ужас, Анна Григорьевна тронула
  ее за плечо:
   - Да что с тобой, Ванда, говори же!
   Ванда вдруг заплакала, громко, с детскими отчаянными вскрикиваниями, и
  залепетала:
   - Червяк, червяк!
   Зубы ее как-то странно и звучно звякнули. Анна Григорьевна не
  вспомнила сразу, о каком червяке говорится.
   - Какой червяк?