оса. Анна Григорьевна торопила Маланью:
  Владимир Иваныч встал от послеобеденного сна и сердился, что еще нет
  самовара.
   Ванда порывисто отодвинула стул и пошла в столовую. Смуглое лицо ее
  было так бледно, что полные щеки казались опавшими за эти сутки. Глядя
  перед собой остановившимися глазами, она подошла к Анне Григорьевне и тихо
  сказала:
   - Анна Григорьевна, у меня сосет под ложечкой.
   - Что такое еще? - нетерпеливо спросила недослышавшая Анна Григорьевна.
   - Под ложечкой... сосет... червяк, - упавшим голосом говорила Ванда.
   - А ну тебя, дура! - сердито крикнула Анна Григорьевна. - Возись тут с
  тобой, - только мне и дела!
   - Ого! червяк! - торжествуя, закричал Владимир Иваныч.
   Он залился грохочущим хохотом, неистово восклицая:
   - Сосет, ясен колпак! Доехал-таки я тебя! Володька Рубоносов не дурак!
   Привлеченные хохотом, девочки прибежали в столовую. Хохот разгульно
  разливался вокруг Ванды. У нее закружилась голова. Она присела на стул и
  покорно и безнадежно глотала какое-то невкусное лекарство, которое наскоро
  смастерила ей Анна Григорьевна.
   Она видела, что никто ее не жалеет и никто не хочет понять, что с ней
  делается.
  
   XII
   Ночью Ванда не может уснуть. Червяк угнездился под сердцем и сосет
  беспрерывно и мучительно. Ванда приподнялась, опираясь локтем на подушку.
  Одеяло скатилось с ее плеч. В слабом свете предпраздничной лампады слабо
  белела