ела рубашка Ванды, смуглели ее голые руки, и испуганно горели на бледном
  лице черные широкие глаза. Боль становилась, казалось Ванде, нестерпимой.
  Она тихонько заплакала. Но она не смела разбудить Анну Григорьевну. Смутная
  боязнь людской враждебности мешала ей звать на помощь. Она прильнула лицом
  к подушке, чтоб заглушить звуки своего плача. Но рыдания теснили ее грудь.
  В спальне раздавалось тихое, но отчаянное аханье плачущей девочки.
   - Что мне делать? - тихонько и горестно восклицала Ванда. - И чему я
  радовалась, дура какая! Что урок-то вызубрила? О, боже мой! Неужели же
  погибать из-за разбитой чашки!
   Ванда встала с постели. Девочки спали, - слышалось их мерное, глубокое
  дыхание. Ванда стала на колени перед своим образком, прикрепленным к
  изголовью кровати. Она молилась, складывая руки на груди и тихонько шепча
  дрожащими пересыхающими губами слова отчаяния и надежды. Увлекшись, она
  начала шептать погромче и всхлипывать. Саша заворочалась на постели и
  залепетала что-то. Ванда испуганно притихла, присела на коленях и тревожно
  ждала. Все опять было тихо, никто не проснулся.
   Ванда молилась долго, но молитва не успокоила ее. Тишина и сумрак
  враждебно отвечали ее молитве. Ванде казалось, что кто-то тихий проходит
  близко, что-то движется и тайно веет, - но все это идет мимо нее с чарами и
  властью, и до нее никому нет дела. Одна, потерянная в чужом краю, никому
  она не нужна. Кроткий