ной стояла Анна Григорьевна и смотрела на ее тетради, из-под
  которых виднелось письмо. Глаза ее злобно сверкали, и клыки страшно желтели
  во рту под губой, вздрагивавшей от ярости.
  
   XIV
   Ванда сидела у окна и печально глядела на улицу. Улица была мертва,
  дома стояли в саванах из снега. Там, где на снег падали лучи заката, он
  блестел пышно и жестоко, как серебряная парча нарядного гроба.
   Ванда была больна, и ее не пускали в гимназию. Исхудалые щеки ее рдели
  пышным неподвижным румянцем. Беспокойство и страх томили ее, робкое
  бессилие сковывало ее волю. Она привыкла к мучительной работе червяка, и ей
  было все равно, молчит ли он или грызет ее сердце. Но ей казалось, что
  кто-то стоит за ней, и она не смела оглянуться. Пугливыми глазами глядела
  она на улицу. Но улица была мертва в своем пышном глазете.
   А в комнате, казалось ей, было душно и мглисто пахло ладаном.
  
   XV
   Был яркий солнечный день. Но больная Ванда лежала в постели. Ее
  перевели в другую комнату, где стояла только ее кровать. Пахло лекарствами.
  Страшно исхудалая, лежала Ванда, выпростав из-под одеяла бессильные руки.
  Она безучастно озирала новые, но уже постылые стены. Мучительный кашель
  надрывал быстро замиравшую детскую грудь. Неподвижные пятна чахоточного
  румянца ярко пылали на впалых .щеках; их смуглый цвет принял восковой
  оттенок. Жестокая улыбка искажала ее рот, - он от страшной худобы лица
  перестал