лою дамою в эту очаровательную ночь. Разве и зимою не
  надоели достаточно все эти люди!"
   У ворот не видно было ни одного экипажа. Было совсем тихо в темном
  саду. Окна в доме были не освещены.
   - Ждать?- спросил шофер.
   - Не надо,- решительно сказал Крагаев, и расплатился.
   Калитка у темных ворот была немного приоткрыта. Крагаев вошел и закрыл
  за собою калитку. Оглянулся почему-то-увидел в калитке ключ и, повинуясь
  какому-то неясному предчувствию, замкнул калитку. Тихо шел он по песочным
  дорожкам к дому. От реки тянуло прохладою, кое-где в кустах слабо и
  неуверенно чирикали первые, ранние птички.
   Вдруг знакомый голос, опять, как утром, странно-ровный и холодный,
  окликнул его.
   - Я здесь, Андрей Павлович,- говорила Омежина.
   Крагаев повернул в ту сторону, откуда слышался голос, и на скамейке
  перед куртиною увидел хозяйку. Она сидела и улыбалась, глядя на него. Одета
  она была точь-в-точь так, как он потом изобразил ее на картине:
   то же черное платье, изысканно простое покроем, никаких украшений; та
  же черная шляпа с широкими полями и с белым пером; так же руки заложены
  были за спину, и казались связанными; так же, спокойные на желтом сыроватом
  песке дорожки, видны были белые ноги, и на них, охватывая тонкие щиколотки,
  слабо поблескивало золото двух скованных золотою цепью браслетов.
   Омежина улыбалась тою же неопределенною улыбкою, которую потом Крагаев
  перенес