состояние молодой женщины. Следовало бы
  поцеловать, в знак сочувствия, ее руки, и Крагаев с удовольствием поднес бы
  к своим губам тонкую, маленькую ручку Омежиной. Но так как сделать это было
  неудобно, то он ограничился тем, что пожал локоть ее руки.
   Омежина ответила ему благодарным наклонением головы. Улыбаясь странно и
  неверно, так что нельзя было понять, весело ли ей очень или хочется
  плакать, она говорила:
   - Мой муж был слабый, злой человек. Не понимаю теперь, почему, за что я
  его любила, почему не уходила от него. Сначала робко, потом все откровеннее
  и злее с каждым годом он мучил меня. Все виды мучений он разнообразил,
  чтобы терзать меня, но скоро он остановился на одной, самой простой и
  обыкновенной муке. Не понимаю, почему я все это терпела. И тогда не
  понимала, и теперь не понимаю. Может быть, ждала чего-то. Как бы то ни
  было, я была перед ним, слабым и злым, как покорная раба.
   И Омежина спокойно и подробно стала рассказывать Крагаеву, как мучил ее
  муж. Говорила, как о ком-то чужом, словно не она претерпела все эти
  мучительства и издевательства.
   С жалостью и негодованием слушал ее Крагаев, но так тих и ровен был ее
  голос, и такая злая зараза дышала в нем, что вдруг Крагаев почувствовал в
  себе дикое желание повергнуть ее на землю и бить ее, как бил ее муж. Чем
  дольше она говорила, чем больше узнавал он подробностей этого злого
  мучительства, тем яснее он чувствовал