и в себе ато возрастающее алое
  желание. Сначала ему казалось, что говорит в нем досада на ту бесстыдную
  откровенность, с которою она передавала ему свою мучительную повесть,- что
  это ее тихий, почти невинный цинизм вызывает в нем дикое желание. Но скоро
  он понял, что это злобное чувство имеет более глубокую причину.
   Или уже и в самом деле не душа ли покойного воплощалась в нем,
  изуродованная душа злого, слабого мучителя? Он ужаснулся, но скоро
  почувствовал, как в душе его умирает этот мгновенно-острый ужас, как все
  повелительнее разгорается в душе похоть к мучительству, злая и мелкая
  отрава.
   Омежина говорила:
   - Все это я терпела. И ни разу никому не пожаловалась. И даже в душе не
  роптала. Но был день весною, когда я была так же слаба, как и он. В душу
  мою вошло желание его смерти. Были ли очень мучительны те побои, которые он
  мне тогда наносил, весна ли с этими призрачными белыми ночами так на меня
  действовала-не знаю, откуда в меня вошло это желание. Так странно! Я
  никогда не была ни злою, ни слабою. Несколько дней я томилась этим подлым
  желанием. Я ночью садилась у окна, смотрела в тихий, неясный свет городской
  северной ночи, с тоскою и со злостью сжимала свои руки и думала настойчиво
  и зло: "Умри, проклятый, умри!" И случилось так, что он вдруг умер, вот в
  этот самый день, ровно в два часа ночи. Но я не убила его. О, не думайте,
  что я убила его!
   - Помилуйте, я не думаю