л ножик и прижался к
  маме раскрасневшимся лицом. Очевидно, мама ничего не заметила, и Володя был
  рад этому. Но ему все-таки было стыдно, словно его поймали в глупой шалости.
  
   III
   На круглом столе посреди столовой самовар тихо напевал свою воркующую
  песенку. Висячая лампа разливала по белой скатерти и темным обоям дремотное
  настроение.
   Мама задумалась о чем-то, наклоняя над столом прекрасное бледное лицо.
  Володя положил руку на стол и помешивал ложкою в стакане. Сладкие струйки
  пробегали в чае, тонкие пузырьки подымались на его поверхность. Серебряная
  ложка тихонько бренчала.
   Кипяток, плеща, падал из крана в мамину чашку.
   От ложечки на блюдце и на скатерть бежала легкая, растворившаяся в чае
  тень. Володя всматривался в нее: среди теней, бросаемых сладкими струйками
  и легкими пузырьками воздуха, она напоминала что-то, - что именно, Володя
  не мог решить. Он наклонял и вертел ложечку, перебирал по ней пальцами, -
  ничего не выходило.
   "А все-таки, - упрямо подумал он, - не из одних же пальцев можно
  складывать, тени. Из всего можно, только надо приноровиться".
   И Володя стал всматриваться в тени самовара, стульев, маминой головы,
  в тени, отбрасываемые на столе посудой, - и во всех этих тенях старался
  уловить сходство с чем-нибудь. Мама говорила что-то, - Володя слушал
  невнимательно.
   - Как теперь Леша Ситников учится? - спросила мама.
   Володя в это время