о осмыслить. Эти теневые очертания становились близки ему и
  дороги. Они не были немы, они говорили, - и Володя понимал их лепечущий
  язык.
   Он понимал, на что ропщет этот унылый пешеход, бредущий по большой
  дороге в осеннюю слякоть, с клюкою в дрожащих руках, с котомкой на понурой
  спине.
   Он понимал, на что жалуется морозным треском сучьев занесенный снегом
  лес, тоскующий в зимнем затишье, и про что каркает медленный ворон на
  поседелом дубе, и о чем грустит суетливая белка над опустелым дуплом.
   Он понимал, о чем на тоскливом осеннем ветре плачут нищие старухи,
  дряхлые, бесприютные, которые в ветхих лохмотьях дрожат на тесном кладбище,
  среди шатких крестов и безнадежно черных могил.
   Самозабвение и томительная грусть!
  
   XV
   Мама замечала, что Володя продолжает шалить. За обедом она сказала:
   - Хоть бы ты, Володя, другим чем заинтересовался.
   - Да чем?
   - Почитал бы.
   - Да, начнешь читать, а самого так и тянет делать тени.
   - Забаву бы придумал другую, - хоть мыльные пузыри.
   Володя грустно улыбнулся.
   - Да, пузыри полетят, а за ними тени по стене.
   - Володя, ведь ты этак вконец расстроишь себе нервы. Ведь я вижу, - ты
  даже похудел из-за этого.
   - Мама, ты преувеличиваешь!
   - Пожалуйста! Ведь я знаю, - ты по ночам стал плохо спать и бредишь
  иногда. Ну, представь, если ты захвораешь!
   - Вот еще!
   - Не дай бог, сойдешь с ума или умрешь,