небольшого сада при его доме.
   Николай Аркадьевич даже не принимал почти никого, кроме своей недавней
  знакомой Лидии Ротштейн, бледнолицей, прекрасной молодой девушки, с
  жуткогромадными глазами и чрезмерно-яркими губами.
   Прежде Николай Аркадьевич любил все прелести веселой, рассеянной жизни.
  Он любил светское общество, зрелище, музыку, спорта. Бывал везде, где
  бывают обыкновенно все. Живо интересовался всем тем, чем все в его кругу
  интересуются, чем принято интересоваться. Был он молод, независим, богат, в
  меру окружен, и в меру одинок и свободен, весел, счастлив и здоров.
   А теперь вдруг все это странно и нелепо изменилось. Многокрасочная
  прелесть жизни потеряла свою над ним власть. Забылась пестрота впечатлений
  и ощущений разнообразной, веселой жизни. Ни к чему не тянуло. Ничего не
  хотелось.
   Все, что прежде перед его глазами стояло ярко и живо, теперь
  заслонилось бледным, жутко-прекрасным лицом его красногубой гостьи.
   И только хотелось ему смотреть в бездонную глубину этих странных, точно
  неживых, точно навеки завороженных тишиною и тайною, зеленоватых глаз. И
  только хотелось ему видеть эту безумно-алую на бледном лице улыбку, видеть
  этот большой, прямо разрезанный рот с такими яркими губами, точно сейчас
  только разрезан этот рот, и еще словно свежею дымится он кровью. И только
  хотелось ему все слушать да слушать тихие, злые слова, неторопливо падающие
  с этих странных