платья не
  шевельнется.
   Очерк ее лица сбоку был строг и тонок. Лицо было так же спокойно,
  безжизненно, как и ее застывшее в неподвижности тело. Только на бледном
  лице чрезмерная алость губ была живою.
   С жестокою нежностью чему-то улыбались эти губы, и трепетно радовались
  чему-то.
   Заслышав отчетливый звук легких шагов Николая Аркадьевича по холодному
  паркету этой строгокрасивой гостиной, в которой преобладал зеленоватый
  камень малахит, Лидия Ротштейн повернулась лицом к Варгольскому.
   С нежною жестокостью чему-то улыбались ее чрезмерно-алые губы, ее губы
  прекрасного вампира, и трепетно радовались чему-то. Радость их была злая и
  победительная.
   Взором, неотразимо берущим душу в нерасторжимый плен, она смотрела
  прямо в глубину глаз Николая Аркадьевича. И было в нем странное смущение и
  непривычная ему неуверенность, когда он услышал ее первые слова, сказанные
  золотозвенящим голосом.
  
   VI
   Она говорила:
   - Я к вам пришла, потому что это необходимо. Для меня и для вас
  необходимо. Вернее, неизбежно. Пути наши встретились. Мы должны покорно
  принять то, что неотвратимо должно случиться с нами.
   Николай Аркадьевич с привычною, почти машинальною любезностью пригласил
  ее сесть.
   Привычный скептицизм человека светского и очень городского подсказывал
  ему, что его красноустая гостья- просто экзальтированная особа, и что слова
  ее высокопарны и нелепы. Но в душе своей