и не подходила к двери, что это только так
  привиделось.
   Елене стало досадно и стыдно. Хотя она едва только успела бросить
  взгляд на Макрину, но ей уже казалось, что она видела промелькнувшую на
  Макринином лице нечистую улыбку. Елена поспешно подошла к двери и заперла
  ее на ключ. Потом она легла на низком и мягком ложе и думала печально и
  смутно...
   Досадные подозрения раскрывались в ней... Что скажет о ней Макрина?
  Теперь она, конечно, пошла в людскую и там рассказывает кухарке, шепотом, с
  гадким смехом. Волна стыдливого ужаса пробежала по Елене. Ей вспомнилась
  кухарка Маланья,- румяная, молодая бабенка, веселая, с лукавым смешком...
   Что же теперь говорит Макрина? Елене казалось, что кто-то шепчет ей в
  уши Макринины слова:
   - И вижу это я сквозь щелку,- стоит барышня перед зеркалом в чем мать
  родила,- вся как есть совсем выпялимшись.
   - Да что ты!-восклицает Маланья.
   - Вот ей-Богу! - говорит Макрина.-Вся голая, и фигуряет, и фигуряет,-и
  этак-то повернется, и так-то...
   Макрина топчется на месте, представляя барышню, и обе хохочут.
  Циничные, грубые слова звучали с беспощадно-гнусной ясностью; от этих слов
  и от грубого смеха горничной и кухарки Еленино лицо покрылось жгучим
  румянцем стыда и обиды.
   Она чувствовала стыд во всем теле,- он разливался пламенем, как
  снедающая тело болезнь. Долго Елена лежала неподвижная, в каком-то странном
  и тупом недоумении,-потом