едет? Уже давно, больше
  месяца, он упрямо не принимал никого, и сам ни у кого не был.
   Над холодным его равнодушием возникали то тихо поблескивающие глазенки
  его крестника, то слабый его писк. И напоминали ему Младенца в яслях, и
  звезду над дивным вертепом, и волхвов, принесших дары. Все, что было
  забыто, что было отвеяно холодным дыханием рассеянной, светской жизни,
  припомнилось опять, и опять томило душу сладким предчувствием восторга.
   Варгольский взял книгу, которую не открывал уже много лет. Прочитал
  трогательные, простые и мудрые рассказы о рождении и детстве Того, Кто
  пришел к нам, чтобы нашу бедную земную, дневную жизнь оправдать и
  обрадовать. Кто родился для того, чтобы развенчать и победить смерть.
   Трепетна была душа, и слезы подступали к глазам.
   Злые обольщения его коварной гостьи вдруг вспомнились Варгольскому. Как
  мог он поддаться их лживому обаянию! Когда цветут на земле милые, невинные
  улыбки, когда смеются и радуются милые, невинные детские глаза!
   Но ведь она, лунная, неживая, лживая Лилит, опять придет. И опять
  зачарует обаянием смертной тишины!
   Кто же поможет? Кто спасет?
   Книга бессильно выпала из рук Николая Аркадьевича. Молитва не рождалась
  в его обессилевшей душе.
   И как бы он стал молиться? Кому и о чем?
   Как молиться, если она, лунная, холодная Лилит, уже здесь, за дверью?
  
   XV
   Вот чувствует он, что она стоит там, за дверью,